Валерия. Роман о любви - Юлия Ершова

Племянница прогундосила в трубку несколько слов из ключевой фразы, намеренно проглатывая буквы и слоги, и ни повторила ни звука, наслаждаясь просящим голосом Яновича. Нечего такими шикарными невестами разбрасываться. Её абонент побагровел и нажал сброс. И так понятно — надо двигаться к городскому парку. Надо примчаться раньше кума. Он ждать не любит: каждая потерянная минута воздастся Валерию Леонидовичу пятью минутами изливаемого на его поникшую голову гнева.

Родионыч знал достоинства всех сотрудников «Икара», но сосредотачивался на недостатках. Его же не знал никто. Приближённые к семье Яновичей, сталкиваясь с ним на семейных торжествах, видели такого Родионыча, которого он показывал сам: простака и шутника, завзятого дачника и любителя выпить и всех споить. Иногда кто-нибудь вздрагивал, натыкаясь на лезвие его взгляда, но новая шутка и анекдот тут же возвращали доверие к усатому весельчаку.

От его обаяния у женщин таяли сердца. От его шёпота на женское ушко по коже бегали мурашки и отключалось сознание. Но дальше медленного танца с прижиманием или поцелуем в темноте обычно дело не шло. Верность немилой жене, с которой он был в официальном разводе, но жил под одной крышей, Родионыч хранил как священную веригу, за которую Господь втащит-таки его в рай, когда придёт время великого перехода.

Супруга его, женщина возраста уже пенсионного и капризного, испытывая терпение бывшего мужа, образ жизни вела паразитический. Кормилась она с его руки, во всех смыслах. Продукты, которыми муж утрамбовывал общий холодильник, она с аппетитом уплетала, сигареты, которые муж забрасывал на полку в общей кухне, она с удовольствием употребляла. Но из гордости никогда не брала пачку новую, только начатую, и то сигаретки вытряхнет, а одну-две в коробочке оставит: не надо, мол, нам ничего от вас, бывших законных.

В двухкомнатной квартире комнату она занимала по площади меньшую, поэтому домашней работы не вела и за коммунальные услуги, ни за свет, ни за воду, не платила никогда. В личной комнате она тоже не прибирала, но позволяла сыну, Артёму, двадцатисемилетнему юристу из не преуспевающей адвокатской конторы, пройтись пылесосом по ковру или смахнуть пыль с мебели. Но только в особых случаях — когда луна шла на убыль, а на солнце не было взрывов. Случались такие совпадения нечасто.

Единственный сын уже пятый год как покинул родной дом и прижился «в отношениях» у одной расторопной стюардессы. Мама с той поры на сына озлобилась, и, когда он приходил к родителям, она обычно запиралась в своей комнате и отвечала ему через дверь, вскрывая раны, нанесённые её нежной душе кем-то из «этих двух» извергов, мужем или сыном. У Артёма опускались руки, но отец подбадривал: «Терпи, а что ещё? Мать — рожала, растила, титьку давала…»

И Артём терпел: и мать, и своё рабочее место в адвокатском болоте, и честные глаза стюардессы, вернувшейся из многодневного рейса. Он знал, придёт время, и отец даст ему настоящую жизнь респектабельного, сильного человека, сжимающего руль власти. Один раз не получилось, не беда, просто провалился первый жизненный план, когда Артёма выгнали из Высшей школы КГБ, выгнали и унизили, и так бывает. Но уж второй раз Артём не выпустит из рук счастливый шанс. И этот шанс совсем близко, Артём чувствовал, читал по глазам всемогущего отца.

Снежана тоже умеет читать по глазам крёстного и знает про него больше, чем тот предполагает. Крестница с детства была смышлёнее и Артёма, и своих сверстников, и даже родителей. Она знала: Родионыч — краеугольный камень, на котором стоит «Икар» и много чего ещё стоит, и деньгами ворочает, и решения принимает он. Отец Снежаны — тоже его творение, любимый ученик, надёжный и талантливый управляющий его капиталов, его лицо в бизнесе. Лицо, которое крёстный примерить не может. Родионычу положено иметь только одно лицо — государственное, даже на пенсии.

Снежана уяснила: и родной отец, и крёстный обречены на крепкий союз, нерушимый и несвободный. Поэтому она чувствовала себя дважды защищённой, и дважды дочерью. Крёстный отец обожал её и баловал, сердце Родионыча таяло от одного взгляда крестницы. И она, чувствуя власть над сильными мужчинами, пользовалась ею без стеснения.

«Икар», подобно дочери Яновича, был сыном двух отцов, только двух. Остальным претендующим на отцовство в графе трудовой книжки справедливо было бы записать «клоун», а не «заместитель директора». Поэтому Снежана в душе смеялась, когда Александр Ильич, покашливая и поправляя золотистую оправу на переносице, облачался в мантию величественности, а Санька, раздувая щуплую грудь до объёмности торса американского супербоя, вытягивал буратинью шею.

Елена Юрьевна, главный бухгалтер, с первого дня полёта «Икара» тоже посмеивалась над крутыми замами. Ведь за плечами дорогого директора она видела тень, вездесущую и всепроникающую, которую и сам директор побаивался. Но знание своё Елена Юрьевна держала настолько глубоко, что не вытаскивала его на свет никогда, ни при каких обстоятельствах. Елена Юрьевна была главным мозгом «Икара», и она знала: безопасность работы не зависит от «стрелок» с настоящими полковниками, которые забивает в закрытых кабинках ресторанов главный крышевод Гацко, для усыпления бдительности окружающих нажираясь дорогим коньяком. И «стрелки» эти стоили предприятию немалых денег, тем более размах Санькиных встреч год от года рос.

О вездесущей тени директора пшеничная нива офисных работников даже не шуршала, ни в перерывах, ни на перекурах, а так, отдельные колоски, ненароком прижавшись друг к другу, тихонько-тихонько попискивали на ушко.

А в ушах Яновича сейчас звенит голос племянницы Родионыча: «Любимый, через пятнадцать минут на нашем месте… через пятнадцать минут… через пятнадцать». Звенит так мощно, что он не слышит сигналы остальных мобильников, которые вопят, как младенцы в отделении для новорождённых, каждую минуту. От догадок его лоб покрывается потом, а извилины напрягаются до предела.

«Любовь моя, дай мне полчаса, и я твой… навсегда», — отвечает Янович женскому голосу и ёжится от неприязни.

Полчаса растягиваются минут на шестьдесят — столичные пробки. В условленном месте, на открытой автостоянке, облокотившись на серый «фордик», скучает Марина, племянница супруги Родионыча, худенькая девушка, облачённая в обтягивающий костюм, на вид гимнастическое трико, и косуху цвета бордо. Она курит тонкую сигарету, стряхивая пепел длинным, как спица, ногтем.

В глазах Марины, подведённых на азиатский манер, светится уверенность в собственной крутизне. Она из тех избранных, которые вступают в разговор со смертными только при острой необходимости, и слова произносят тихо, не разжимая зубов, не удостаивая взглядом вынужденного собеседника. Вот и сейчас, дождавшись Яновича, Марина раз только бросает взгляд на Яновича и, выпустив клуб неароматного дыма, щёлкает своим коготком.

— Поехали, — бросает она, растирая туфлей окурок и запрыгивая в серый «фордик», который Янович обзывает про себя «серым козликом». Он с тоской оглядывает свой новый джип и плюхается на переднее сидение «фордика». Тогда девушка газует.

На кольцевой Янович переводит дух и, напустив небрежности в голос, спрашивает: